140_369 Протоколы реальности: Власть без трона

← Вернуться к статьям

Трон можно разрушить.
Короля — свергнуть.
Правителя — заменить.
Но самая совершенная власть
начинается тогда,
когда
исчезает тот, кого можно свергнуть,

а сама власть превращается
в правила существования системы.

Когда-то власть было легко увидеть. Она сидела на троне. У неё было имя, лицо, корона, дворец, армия. Можно было показать пальцем и сказать: вот государь — вот власть. Такую власть можно было ненавидеть, против неё можно было восстать, монарха можно было свергнуть. Но что, если уничтожение трона вовсе не означает уничтожения власти? Что, если власть просто меняет форму своего существования? Постоянная власть человека начала уступать место временной политической власти. Президент приходит и уходит. Парламент меняется. Министры меняются. Партии побеждают и проигрывают. Но некоторые институты остаются. И тогда возникает совершенно иной критерий власти — не объём публичных полномочий, а продолжительность и глубина воздействия на систему.

Мы привыкли искать власть там, где принимается видимое решение. Но настоящая долговременная власть может находиться там, где определяются сами условия, внутри которых решения принимаются. Именно поэтому я решил написать статью, на мой взгляд— значительно шире разговора о банках и деньгах. Речь пойдёт о следующем этапе той конструкции, которую мы начали рассматривать раньше: о поиске постоянства в государстве, построенном на принципе сменяемости.

Если политик находится у власти несколько лет, а финансовая система существует десятилетиями; если правительства меняются, а долговые обязательства остаются; если поколения избирателей сменяют друг друга, а правила обращения денег продолжают действовать, возникает простой вопрос: что здесь действительно временно, а что постоянно? И тогда деньги перестают быть только средством обмена. Они становятся частью архитектуры управления.

Человек сам идёт работать, потому что ему нужны деньги. Предприятие ищет прибыль, потому что иначе исчезнет. Государство собирает налоги, занимает средства, обслуживает обязательства. Миллионы людей совершают миллиарды необходимых системе действий, хотя никто ежедневно не отдаёт каждому из них персонального приказа. Возникает управление через условия. Старая власть говорила: «Делай, потому что я приказала». Новая конструкция говорит:

«Делай, потому что иначе невозможно». Именно это мы будем называть — устойчивыми правилами, ограничениями и представлениями, которые определяют поведение людей и институтов настолько глубоко, что со временем начинают восприниматься как естественное устройство мира. Поэтому из(с)тория американской финансовой системы интересует нас не просто как история банков.  Мы видим повторяющуюся последовательность: децентрализация порождает хаос, хаос вызывает требование порядка, порядок требует регулятора, регулятор концентрирует возможности, концентрация вызывает сопротивление — и маятник начинает движение обратно. Но за движением этого маятника постепенно формируется нечто более важное — представление о том, что финансовая система должна существовать дольше любого правительства и находиться дальше от непосредственной политической борьбы, чем обычная государственная структура. Потому, главный вопрос не в том, кто управляет Америкой. Такой вопрос слишком быстро приводит к поиску фамилий и персон. Вопрос глубже: какая конструкция способна сохранять направление движения независимо от того, кто временно занимает вершину публичной власти? Именно поэтому теперь мы входим в из(с)торию американских денег, частных банков, государственных долгов, финансовых кризисов и борьбы за Центробанк. Не для того, чтобы утонуть в датах и фамилиях. А чтобы увидеть главное: как трон постепенно исчезает — а власть остаётся. И как из(с)тория денег превращается в из(с)торию создания власти без трона.

Если из(с)тория становления Банка Англии в общих чертах достаточно прозрачна и позволяет сравнительно легко увидеть последовательность изменения финансовой власти, то из(с)тория американской банковской системы, завершившаяся созданием Федеральной резервной системы, значительно сложнее. Здесь гораздо больше промежуточных решений, конфликтов, отменённых проектов, политических столкновений и возвращений к уже отвергнутым идеям. Если погрузиться во все эти детали сразу, они начнут заслонять сам процесс. Поэтому сейчас для нас важны не отдельные фамилии и даты, а направление движения системы. Тенденция становится видимой только крупными штрихами.

Начнём с фундаментального противоречия между государством и частным капиталом. Государство по самой природе своего существования должно быть ориентировано на сохранение целого — территории, населения, инфраструктуры, безопасности, хозяйственной устойчивости. Частный капитал действует иначе. Его естественный ориентир — собственная эффективность и прибыль. Он может одновременно приносить огромную пользу обществу, создавать рабочие места, технологии, товары, инфраструктуру, но общественное благо для него не является обязательной конечной целью. Оно возникает постольку, поскольку совпадает с его собственным интересом. Именно поэтому, частная инициатива наиболее продуктивна не тогда, когда государство исчезает, а тогда, когда оно создаёт для неё пространство и одновременно устанавливает границы этого пространства. В этом смысле сильное государство выступает не противником бизнеса, а его опекуном: оно должно позволить частной энергии развернуться, но не позволить ей разрушить условия собственного существования.

Взаимоотношения государства и частного капитала можно представить через образ воздушного змея и удерживающей его верёвки. Змей стремится вверх и постоянно натягивает верёвку. Кажется, что именно она мешает ему окончательно освободиться. Но парадокс состоит в том, что высоту ему обез(с)печивает именно это сопротивление. Пока существует натяжение между змеем и удерживающей его рукой, он находится в воздухе. Стоит полностью оборвать связь — и некоторое время змей ещё будет казаться свободным, но затем потеряет устойчивость и упадёт. Вместе с ним упадёт и верёвка.

Такова же логика отношений государства и рынка. Государство способно создавать условия для проектов, которые отдельному бизнесу не под силу именно из-за их масштаба, первоначальной стоимости или слишком далёкого горизонта окупаемости. Частный капитал затем заполняет созданное пространство производством, конкуренцией и технологиями. Иными словами, государство способно создавать среду, а бизнес — наиболее эффективно действовать внутри неё. Отсюда из(с)торически возникает разделение сфер. Там, где конкуренция способна повышать эффективность, государство может отступать, передавая значительную часть деятельности частной инициативе: торговлю, строительство, производство и множество услуг. Но существуют области, непосредственно связанные с сохранением самого государства, которые оно традиционно стремится удерживать под своим контролем: вооружённые силы, стратегическую инфраструктуру, естественные монополии и, что особенно важно для нашего разговора, деньги.

Деньги здесь нужно понимать значительно шире монеты или бумажной купюры. Кто определяет правила эмиссии, кредита, стоимости денег и доступа к ним, тот получает возможность влиять на движение ресурсов внутри всего общества. Поэтому на протяжении огромной части истории право чеканить монету являлось одним из важнейших атрибутов верховной власти. Отдать денежную систему в частные руки означало передать кому-то часть государственного суверенитета — почти так же, как передать частной структуре самостоятельное управление армией.

Именно поэтому рассмотренная нами в предыдущих статьях английская трансформация имела принципиальное значение. Передача важнейших функций денежной системы Банку Англии стала возможной только после того, как изменилась сама политическая архитектура страны. При абсолютной монархии конструкция оставалась неустойчивой – одно решение монарха потенциально могло изменить правила. Когда же власть оказалась разделена между институтами, возникло пространство для появления силы, существующей дольше любого конкретного правителя.

В Северной Америке эта логика получает дальнейшее развитие. Созданная там государственная система изначально строилась на максимальном разделении полномочий и временности высшей политической власти. И сразу возникает проблема, которой почти не существовало при наследственном монархе: политический цикл и финансовый цикл имеют разную продолжительность.

Избранный политик неизбежно существует внутри ограниченного временного коридора. Сегодня он выигрывает выборы, завтра формирует администрацию, затем начинает думать о сохранении поддержки, а через несколько лет либо снова идёт на выборы, либо покидает власть. Даже обладая выдающимися способностями, он вынужден значительную часть интеллектуального ресурса расходовать на текучку.

Финансовая система живёт иначе. Кредит, государственный долг, инвестиции, промышленное развитие и денежное обращение способны иметь последствия через десятилетия. Возникает системное противоречие – временная политическая власть должна принимать решения в области, последствия которых значительно превышают срок существования самой этой власти. И вот здесь тема генотипов мозга приобретает для нашего исследования особое значение.

Способность человека видеть процесс определяется не только объёмом имеющейся у него информации. Она связана с самой возможностью мозга соединять разнесённые во времени и пространстве события в единую причинно-следственную конструкцию. Человек может прекрасно понимать отдельный участок системы и одновременно не видеть системы как целого. Поэтому проблема американской модели заключалась уже не просто в том, хороший или плохой президент приходит к власти. Сама архитектура власти ограничивала горизонт, внутри которого должен был действовать любой президент. И это принципиально. Человека можно заменить. Архитектура останется.

Чем короче цикл пребывания человека на вершине управления и чем больше его внимание занято текущими политическими конфликтами, тем труднее ему выйти на уровень понимания процессов, разворачивающихся на протяжении нескольких поколений. В терминах рассматриваемой нами генотипической модели это означает, что система могла устойчиво функционировать, опираясь прежде всего на людей, способных прекрасно действовать внутри выделенного им участка, но не обязательно способных видеть всю конструкцию управления целиком. Отсюда естественно возникает следующий вопрос: как защитить финансовую систему от политической текучки? На первый взгляд ответ выглядит совершенно разумным. Если политик является временной фигурой, а денежная система требует профессионального знания и длительного горизонта планирования, значит, нужно максимально уменьшить влияние политиков на деньги. Финансами должны заниматься не люди, случайно победившие на очередных выборах, а профессионалы, посвятившие этому всю жизнь. Как здание должен проектировать архитектор, а зубы лечить стоматолог, так денежной системой, согласно этой логике, должны управлять специалисты по деньгам и кредиту. Конкуренция должна отбирать наиболее эффективных, вытесняя слабых и оставляя сильнейших.

Если банковская деятельность — профессия, если кредитование — услуга, если производство финансовых инструментов — такая же специализированная деятельность, как производство машин или строительство домов, то почему государство вообще должно непосредственно заниматься деньгами? Пусть государство устанавливает общие правила, собирает налоги и следит за порядком, а финансовую машину обслуживают профессионалы. Логическая цепочка замыкается. Но вместе с ней возникает совсем другой вопрос, значительно более серьёзный, чем вопрос профессионализма банкиров. Кто будет контролировать профессионалов, если им передано управление тем, посредством чего контролируется практически вся остальная экономика?

Именно с этого противоречия начинается настоящая история американского Банка. До появления Федеральной резервной системы ещё далеко. Америка несколько раз попытается приблизиться к подобной конструкции, затем отступит от неё, разрушит созданное и снова вернётся практически к тому же решению. И через эту борьбу мы увидим уже не просто историю банков. Мы увидим борьбу двух принципов управления — временной видимой власти государства и постепенно формирующейся постоянной власти финансовой системы.

Отказ от жёсткого государственного регулирования финансовой сферы имел для молодой Америки вполне закономерное следствие – страна фактически отказалась и от единой централизованной денежной системы. Финансовая жизнь оказалась рассредоточена между штатами, банками, частными эмитентами и самими участниками рынка. Каждый штат устанавливал собственные правила и мог разрешать выпуск денег тем учреждениям, которые получали соответствующую лицензию. Центральная власть долгое время не имела того уровня контроля над банковской системой, который сегодня кажется естественным атрибутом государства. Её интересовало прежде всего другое: налоги, пошлины и государственные платежи должны были поступать в форме, которой можно доверять. Таким универсальным измерителем доверия оставались золото и серебро либо бумага, за которой стояло обещание обменять её на драгоценный металл.

В результате, денежный мир Америки представлял собой необычайно пёструю картину. В обращении находились золотые и серебряные монеты разных государств, драгоценный металл принимался на вес, а рядом с ним обращались различные частные обязательства. В отдельных местах функцию денег могли выполнять расписки, обеспеченные конкретным товаром, — например табаком или виски. Если такую расписку можно было предъявить и действительно получить за неё оговорённое количество товара, она приобретала свойства местного платёжного средства. Но главным направлением развития становились всё-таки бумажные деньги — расписки, обещавшие владельцу определённое количество золота или серебра.

      И здесь Америка начинает повторять уже знакомую нам по предыдущим статьям историю «финансовой алхимии». Пока бумажное обязательство действительно можно обменять на указанное количество металла, оно является удобным заместителем золота. Его легче хранить, перевозить и передавать. Экономика получает необходимую ей подвижность. Но одновременно появляется соблазн выпустить расписок больше, чем имеется золота для их погашения. На каждой такой бумаге можно написать обещание: «предъявитель вправе в любое время потребовать золото по указанному номиналу». Но одно дело — обещание, напечатанное типографской краской, и совсем другое — физическое золото в банковском хранилище. Именно здесь возникало противоречие. Часть банкнот действительно без(с)препятственно обменивалась на металл. Но существовали и банки, которые крайне неохотно выполняли собственные обязательства. Пока держатели банкнот использовали их как обычные деньги и не требовали золота одновременно, система могла существовать. Проблема начиналась тогда, когда доверие исчезало и значительное количество людей одновременно вспоминало, что бумага является лишь распиской. Возник даже своеобразный бизнес. Люди с достаточным капиталом, связями и возможностями скупали обез(с)ценившиеся банкноты проблемных банков значительно ниже номинала, после чего предъявляли их эмитенту и требовали выполнить написанное на них обещание — выдать золото полностью. Получалась почти гротескная картина – на бумаге существовало одно правило, а в действительности начиналась борьба за реальный металл. Кто обладал большей силой, информацией и возможностями, тот и получал золото. Остальным доставалась бумага и надежда передать её кому-нибудь дальше. Финансовый хаос становился не случайным происшествием, а следствием самой конструкции.

Множество эмитентов, различные правила отдельных штатов, банкноты сотен банков, разная степень их надёжности и отсутствие единого механизма контроля неизбежно порождали нестабильность. Банкротство одного заметного учреждения могло вызвать недоверие к другим. Люди начинали требовать золото, банки сталкивались с нехваткой металла, кредит сокращался, предприятия теряли финансирование — и локальная финансовая проблема превращалась в экономический кризис. Но существовала ещё одна сторона проблемы. Даже государство, которое требовало от частных банков надёжных денег, само оказывалось перед искушением создать деньги из бумаги.

Пока казна наполнена, подобного искушения можно избегать. Государственная власть способна рассуждать о финансовой дисциплине, будущем экономики и необходимости сохранять доверие к денежной системе. Но история государства состоит не только из спокойных периодов. Возникают войны, чрезвычайные расходы, политические потрясения — ситуации, когда деньги нужны не через десять лет и даже не через год, а сегодня.

Если казна пуста, выбор становится предельно жёстким. Можно сохранить финансовую чистоту и проиграть войну либо получить ресурс сейчас, перенеся последствия решения в будущее. Тогда государство само включает печатный станок. Бумага приобретает ценность уже не потому, что непосредственно является распиской на золото, а потому, что за ней стоит власть. Государство объявляет: этой бумагой можно платить налоги, пошлины и другие обязательные платежи. Иногда оно обещает через определённый срок обменять её на металл. Иногда добавляет дополнительные стимулы, призванные поддержать доверие населения.

Здесь происходит чрезвычайно важное изменение самой природы денег. До этого доверие строилось по простой цепочке: бумага ➔ банк ➔ золото. Теперь появляется другая цепочка: бумага ➔ государство ➔ обязательство общества принять эту бумагу в определённых отношениях. Но обе конструкции держатся на одном невидимом основании — доверии.

Если люди уверены, что банк отдаст золото, его расписка обращается почти как золото. Если люди уверены, что государство исполнит своё обещание, государственная бумага тоже получает покупательную способность. Но если обещания неоднократно нарушаются, доверие начинает исчезать. Бумага дешевеет не потому, что изменилась бумага. Изменилось представление людей о том, что за ней стоит. И здесь, связь с рассматриваемой проблемой организации человеческого восприятия, становится особенно интересной. Деньги существуют одновременно в двух реальностях. В материальной — это металл, бумага, запись или иной носитель. В информационной — это общественно признанная мера возможности получить нечто в будущем. Пока коллективное сознание признаёт эту возможность, знак действует. Когда признание исчезает, вчерашняя ценность способна превратиться в красивый бумажный мусор.

С точки зрения развития генотипов мозга, здесь проявляется ещё одна особенность создаваемой системы. Для участия в денежном обороте человеку вовсе не требуется понимать финансовую конструкцию целиком. Ему достаточно знать небольшой набор правил: эту бумагу принимают; этим банком пользуются другие; государство принимает её в уплату налогов; за неё сегодня можно приобрести товар. Человек действует внутри локального участка системы, не задаваясь вопросом о её полном устройстве. Именно поэтому такая система способна становиться всё сложнее, оставаясь для большинства участников внешне простой. Но чем сложнее становилась финансовая машина Америки, тем сильнее обнаруживалось фундаментальное противоречие первоначальной конструкции. Страна хотела одновременно иметь максимально свободные частные финансы и устойчивые деньги; независимость банков и общенациональное доверие; слабый центральный контроль и сильную экономику. Совместить всё это оказалось значительно труднее, чем провозгласить.

Америка ещё не пришла к Федеральной резервной системе. До неё оставался долгий путь. Но именно в хаосе множества банков, конкурирующих банкнот, периодических кризисов и государственных денежных экспериментов постепенно вызревала мысль, которая впоследствии изменит всю конструкцию: если деньги являются кровью экономического организма, может ли организм существовать, когда каждый его орган самостоятельно решает, какую кровь выпускать и сколько её должно быть? И если ответ окажется отрицательным, следующий вопрос возникнет неизбежно: кто тогда должен получить право управлять этим кровообращением — Государство или Банк?

Одно из первых крупных испытаний новой американской финансовой конструкции возникло практически одновременно с борьбой за независимость. После «Бостонского чаепития»[1] противостояние с Англией быстро переставало быть спором о налогах и превращалось в войну. Для войны требовались армия, оружие, продовольствие, транспорт, порох — и всё это требовало денег. А денег у ещё толком не сформировавшегося государства практически не было. Возникла ситуация, в которой финансовая теория столкнулась с элементарной необходимостью выживания. Можно сколько угодно рассуждать о надёжности денег, золотом обеспечении и финансовой дисциплине, но если сегодня нечем платить армии, завтра может не существовать самого государства, которое собиралось соблюдать эту дисциплину.

Выход находят в выпуске бумажных обязательств. Роберт Моррис[2],  которому впоследствии предстоит сыграть заметную роль в формировании американской финансовой системы, становится одним из сторонников поиска денежных механизмов для финансирования войны. Логика чрезвычайных денег предельно проста: золота сейчас нет, но бумаге можно придать ценность обещанием будущего. Государство победит — и тогда обязательства будут погашены. Если государство проиграет и исчезнет, спрашивать с него всё равно будет некому.

Конгресс идёт по этому пути и начинает выпускать бумажные деньги для покрытия военных расходов. К процессу подключаются и отдельные штаты. Главным становится не вопрос, откуда после войны взять столько металла для выполнения обещаний, а совершенно другой: как дожить до этой победы. Так появляется финансовый инструмент, ценность которого переносится из настоящего в будущее.

Армия получает бумагу и расплачивается ею с теми, кто снабжает её продовольствием, одеждой, лошадьми, оружием и другими необходимыми ресурсами. Но для фермера или торговца государственное обещание будущего золота значительно менее убедительно, чем золото настоящее. Он должен сегодня отдать реальный хлеб, мясо или товар в обмен на бумагу, действительная стоимость которой обнаружится только завтра. И если добровольного доверия не хватает, за финансовым обязательством постепенно начинает проступать государственная сила. Производителю фактически говорят: государству сегодня необходим твой товар, а взамен ты получаешь его обязательство. Бумага превращается в деньги уже не потому, что рынок безоговорочно признал её эквивалентом металла, а потому, что за ней стоит власть, ведущая войну. Но заставить человека принять бумагу можно. Заставить его верить в её стоимость значительно труднее.

По мере роста эмиссии доверие падает, а вместе с ним падает и покупательная способность континентальных денег. Их обесценивание становится настолько сильным, что само слово continental впоследствии превращается в символ почти ничего не стоящей бумаги. Возникает замкнутый круг: государству требуется всё больше ресурсов, поэтому оно выпускает всё больше денег; увеличение количества бумаги ускоряет падение её стоимости; чтобы приобрести прежний объём ресурсов, требуется ещё больше бумаги — следовательно, приходится снова увеличивать эмиссию.

Власть пытается остановить процесс административно. Если люди отказываются признавать государственную бумагу полноценными деньгами, значит, нужно обязать их это делать. Но закон способен предписать человеку принять банкноту — он не способен приказать рынку сохранить её стоимость.

Результат оказывается почти тем же, который мы уже видели в других исторических эпизодах. Товар начинает уходить из официальной торговли.

Если продавца заставляют отдавать продукт за деньги, которые завтра могут стоить вдвое меньше, самым рациональным поведением становится не выставлять продукт на продажу вообще либо перенести торговлю туда, где цену определяют реальные отношения спроса и предложения. Возникает теневой рынок. Государство теряет часть налоговой базы именно в тот момент, когда нуждается в ней сильнее всего. Но война продолжается. Солдат необходимо кормить сегодня. Поэтому печатный станок продолжает работать, а денежная система всё глубже входит в состояние хаоса.

К завершению войны континентальные деньги практически утрачивают прежнюю роль и исчезают из нормального обращения. Здесь возникает очень важная параллель с рассмотренной нами ранее Французской революцией. Спустя несколько лет революционная Франция столкнётся с похожей проблемой: сначала ассигнаты, затем попытки административно закрепить их стоимость, дальнейшее обесценивание и новые денежные эксперименты. Повторяемость подобных механизмов позволяет поставить вопрос значительно шире – перед нами случайное совпадение исторических обстоятельств или закономерность любой системы, пытающейся административно заменить доверие к мере приказом признавать эту меру?

Для большинства людей деньги существуют не как сложнейшая система общественных обязательств. Они существуют как привычная мера: человек отдаёт продукт своего труда и должен быть уверен, что полученный знак позволит ему завтра получить сопоставимый продукт чужого труда. Чтобы пользоваться деньгами, совершенно необязательно понимать механизм эмиссии, государственный долг или банковский мультипликатор. Человек принимает знак потому, что вчера этот знак принимали другие и потому, что ожидает – завтра его также примут.

Такое поведение особенно важно для понимания обществ, в которых основная масса действует в пределах уже созданных правил и не выходит на уровень рассмотрения всей системы. Именно здесь проявляется различие между способностью действовать внутри конструкции и способностью увидеть саму конструкцию.

Миллионы людей могут ежедневно пользоваться деньгами, не задаваясь вопросом, кто создал их меру, кто меняет её параметры и почему однажды эта мера начинает уменьшаться прямо у них в руках. Но для тех, кто понимает устройство финансовой системы, кризис становится не только бедствием. Он создаёт возможности.

После победы в Войне за независимость встаёт вопрос о накопившихся обязательствах. Государственные и региональные бумаги, которые во время кризиса продавались за ничтожную долю номинала, вновь оказываются в центре внимания. Возникает принципиальный вопрос – должна ли новая власть выполнить обещания, данные в самый тяжёлый момент войны? С точки зрения государственного доверия ответ кажется очевидным. Если новое государство начинает свою жизнь с отказа от собственных обязательств, какую цену будут иметь его следующие обещания? Но здесь появляется и оборотная сторона. К этому времени значительная часть обез(с)ценившихся обязательств уже сменила владельцев. Тот, кто когда-то получил бумагу за реальный товар и, потеряв веру, продал её почти за бесценок, уже не получит ничего. Зато человек, скупивший тысячи таких бумаг за небольшую часть номинала, при их полном погашении способен превратить почти ничего не стоившую вчера бумагу в огромное состояние. То, что для государства является восстановлением доверия, для хорошо информированного спекулянта становится механизмом превращения информации в золото.

Однако для понимания, ещё важнее другое. Вместе с решением долговой проблемы начинается движение к централизации американских финансов. До этого отдельные штаты обладали значительной финансовой самостоятельностью. Они собирали собственные налоги, выпускали свои обязательства и определяли многие правила денежного обращения. Но если федеральная власть принимает на себя общие обязательства и начинает отвечать за финансовую устойчивость всей конструкции, естественно возникает требование – тот, кто отвечает за систему, должен получить и инструменты управления ею. И здесь происходит принципиальный перелом. Вчера Америка строилась на максимальном распылении финансовой власти. Теперь сам хаос, возникший вследствие этого распыления, начинает использоваться как аргумент в пользу создания центра. История словно делает круг и возвращает нас к Англии. Сначала существовала мысль – нельзя отдавать деньги одному центру, потому что концентрация финансовой власти опасна. Затем практический опыт показывает обратную сторону – если финансовых центров слишком много, возникает хаос, а хаос разрушает доверие к самой денежной системе.

Роберт Моррис предлагает навести порядок, используя уже существующий исторический образец — опыт Банка Англии. Иными словами, возникает идея создания в Америке банковского института, способного выполнять часть функций центрального финансового узла. И вот здесь начинается следующий, значительно более интересный этап. Потому что вопрос теперь состоит уже не в том, нужен ли Америке финансовый центр. Практика постепенно подталкивает страну к положительному ответу. Главный вопрос становится другим – кому должен принадлежать этот центр? Государству, представляющему всё общество, но подчинённому коротким политическим циклам? Или профессиональному банковскому сообществу, способному мыслить значительно более длинными финансовыми периодами, но имеющему собственный частный интерес? Именно вокруг этого противоречия в дальнейшем развернётся борьба, которая будет продолжаться в Америке более столетия. Будут создаваться банки и уничтожаться банки, президенты будут вступать с финансистами в открытую борьбу, финансовые кризисы будут становиться аргументами обеих сторон — пока наконец не возникнет конструкция, которую сегодня весь мир знает под тремя буквами: ФРС.

Здесь американская финансовая история входит в особенно показательный период. Если раньше мы видели борьбу двух принципов — централизации и распыления власти, — то теперь эта же борьба переносится непосредственно в денежную систему. И происходит любопытная вещь: всякий раз, когда финансовая власть распыляется, возникает хаос; когда хаос становится опасным для самого государства, появляется требование создать центр. Но созданный центр очень быстро НАЧИНАЕТ ПРИОБРЕТАТЬ собственные интересы. Получается своеобразный маятник – хаос порождает централизацию, централизация порождает страх перед монополией, разрушение монополии снова порождает хаос. Именно на этом месте имеет смысл остановиться. Потому что дальше начинается уже другой этап — не просто очередной виток борьбы между государством и банками, а постепенный поиск такой финансовой конструкции, которая смогла бы примирить, казалось бы, несовместимое: создать единый центр, не называя его единственным центром; сосредоточить управление, сохранив внешнюю картину распределённости; обеспечить постоянство финансовой системы внутри государства, политическая власть которого принципиально остаётся временной.

И здесь содержание понятия «Власть без трона» начинает раскрываться значительно глубже. Мы увидели, как исчезновение единственного видимого финансового центра вовсе не обязательно означает исчезновение концентрации финансовых возможностей. Напротив, власть может становиться менее заметной именно потому, что перестаёт быть привязанной к одному человеку, одному дворцу и даже одному банку. Она начинает существовать в самой конструкции отношений. Это уже тот уровень, о котором мы говорили – увидеть отдельный банк, кризис или решение президента сравнительно просто. Значительно труднее увидеть повторяющийся алгоритм, растянутый на десятилетия, а затем подняться ещё выше и попытаться понять систему, внутри которой этот алгоритм воспроизводится. Поэтому в следующей статье мы продолжим не с новой темы, а ровно с той точки, на которой остановились.

Мы проследим дальнейшее движение этого финансового маятника и увидим, почему после стольких попыток отказаться от единого финансового центра, Америка в конце концов, снова придёт к необходимости его создания. Но теперь этот центр должен будет быть устроен совершенно иначе.

Далее, мы с вами рассмотрим, как из многолетнего противоборства хаоса и централизации постепенно начинает складываться конструкция, которая позднее получит название Федеральной резервной системы США. И тогда мы сможем поставить следующий, гораздо более важный вопрос: если трон исчез, человек на нём сменяем, а система остаётся — где в действительности находится власть?

[1] Бостонское чаепитие — это знаменитая акция протеста американских колонистов 16 декабря 1773 года, «Сыны свободы» и налог на чай. В ходе протеста колонисты уничтожили груз чая в Бостонской Гавани, что стало толчком для Американской революции.

[2] Роберт Моррис – (1734–1806) вошел в историю как «финансист Американской революции» и единственный финансовый суперинтендант США (1781–1784), заложивший основы государственной кредитной и банковской системы молодого государства

Оцените статью:

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)

Загрузка...

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Прокрутить вверх